«Не было бы валютного коридора – не было бы и дефолта»

Бывший зампред Центробанка Константин Корищенко назвал настоящие причины дефолта 1998 года
Российская экономика / 17 августа 2020, 11:00
Очереди в продуктовые магазины в Москве 17 августа 1998 года

17 августа очередная годовщина первого и единственного дефолта по гособлигациям в истории современной России. О том, чем он был вызван и какие выводы из него были сделаны, в интервью «Финансовой газете» рассказывает профессор РАНХиГС, бывший зампредседателя Банка России Константин Корищенко. 

Константин Корищенко

– В августе 1998-го вы были директором департамента операций на открытом рынке Банка России. Объявление о дефолте и отмене валютного коридора стало для вас неожиданностью? 

– Лично для меня это решение было неожиданным, хотя оно в целом и укладывалось в логику тех обстоятельств, которые возникли на валютном рынке в 1998 году. Эти обстоятельства были достаточно непростыми. Россия имела совсем небольшой запас золотовалютных резервов, при этом были соглашения с МВФ об оказании финансовой помощи, то есть о предоставлении ресурсов для решения проблем платежного баланса страны, была сформирована денежная программа, которая в том числе предусматривала проведение политики валютного коридора. В целом программа достаточно жестко регламентировала поведение и правительства, и ЦБ. Как на рынке госдолга, так и на валютном рынке. 

– Запаса прочности, резервов, по вашим оценкам, хватало с учетом предполагаемого нового транша кредита МВФ? 

– Это вопрос, который не имеет точного ответа. Состояние как бюджета, так и финансовой системы в целом очень зависело от того, насколько хорошо собираются доходы бюджета. Как от внутренних плательщиков, так и от экспортной выручки. А тогда как раз упали цены на нефть, внутри страны налоги тоже собирались не особо успешно. МВФ же не мог профинансировать все нужды России. Он мог только оказать некоторую помощь в стабилизации платежного баланса в условиях падения цен на нефть. Тем не менее накануне решения 17 августа руководство страны заявляло, что никакого дефолта не будет, все будет продолжаться в обычном режиме. Возможно, именно поэтому дефолт стал неожиданностью. 

– То есть власти просто не могли собрать денег для выплат по долгам – и именно рынок госдолга, пирамида ГКО, стал первопричиной кризиса в 1998 году? 

– Не могу согласиться с такой постановкой вопроса. Рынок госдолга не был первопричиной. Первопричиной было несоответствие бюджетной политики и валютной политики. Если страна по разным причинам не может достаточно жестко регулировать объем доходов бюджета (как от внутренних источников, так и от внешних), а при этом пытается удерживать достаточно жесткий курс валюты, то это будет приводить, скажем так, к жесткому противоречию, что и случилось в 1998 году. 

– Грубо говоря, если бы не было валютного коридора… 

– Не было бы валютного коридора – не было бы и дефолта. Просто не было бы. Как и не было бы в предшествующие два года такого притока капитала в страну от зарубежных инвесторов. Соответственно, ничего остального, что за этим последовало, тоже не было бы. 

– После отмены валютного коридора произошло резкое падение курса рубля. После чего у российских банков образовалась значительная задолженность по форвардным валютным контрактам, которые они заключали с инвесторами-нерезидентами. Можете описать масштаб проблемы? 

– История с валютными форвардными контрактами активно начала развиваться с начала 1996 года, когда на российский рынок были допущены иностранцы. Они хеджировали вложения в государственные ценные бумаги форвардными контрактами – такая практика позволяла ограничить валютный доход нерезидентов. После девальвации же рубля получилось, что курсовые потери им должны компенсировать российские банки. 

Что касается масштаба проблемы, могу дать такую оценку. Потери отечественных банков, которые были связаны с форвардными контрактами, многократно превосходили размеры неполученной из-за дефолта прибыли нерезидентов. Иными словами, размеры прибыли, которую иностранные инвесторы должны были получить от форвардных контрактов, были на порядок больше их потерь, вызванных заморозкой и реструктуризацией рублевого госдолга. Другое дело, что многие отечественные банки не расплатились по форвардам в полном объеме, да и вообще не пережили кризис, оказались неплатежеспособными. 

– Но государство в итоге договорилось о реструктуризации долга. Вы участвовали в соответствующих переговорах с Лондонским клубом кредиторов. За счет чего удалось решить проблему? 

– Ее удалось решить именно за счет переговоров. Как показывает опыт реструктуризации долгов многих стран, у кредиторов есть два пути: плохой и очень плохой. Плохой – это договориться о больших дисконтах при реструктуризации, а очень плохой – ни о чем не договориться. Кредиторы выбрали рациональный вариант поведения и договорились с Россией о реструктуризации долгов. 

– Какие выводы были сделаны из дефолта 1998 года и кризиса 2008-го? 

– Первый вывод, который был сделан в 1998-м, – были остановлены государственные заимствования, что, с моей точки зрения, было не самым рациональным решением. С другой стороны, то, что не было отменено, – политика удерживания искусственно завышенного курса рубля. И такая переукрепленность рубля достаточно больно била по экономике и в 2008-м, и в 2014-м. С 2014 года за счет плавающего курса мы проводим в среднем (подчеркиваю, в среднем) политику стабильного реального курса. Это дает определенные макроэкономические эффекты. На более же низком уровне последовавшие действия придется долго перечислять. Это реформирование банковской системы, финансовой инфраструктуры. Список достаточно большой. Что касается кризиса 2008-го, после него у нас начались трансформация экономики в пользу госкорпораций, наращивание доли госсектора. И это уже не связано ни с долгом, ни с валютной политикой, а связано с экономической политикой, проводимой страной в целом. 

– Не было соблазна ограничить приток иностранного капитала? 

– Может быть, такая идея и возникала, но тогда она была неактуальна, потому что Россия испытывала достаточно серьезные проблемы, связанные с постдефолтными обстоятельствами, плюс цены на нефть восстановились только в начале 2000-х и какой-то более-менее значительный приток капитала в России начал проявляться только с 2004–2005 года. К этому времени уже были проведены изменения в валютном регулировании, сняты ограничения на трансграничное движение капитала. 

– Как сказывается на экономике России снятие ограничений в плане валютного регулирования? Например, с точки зрения той же волатильности валютного курса. Насколько это правильная политика? 

– Здесь нет однозначного ответа. Это вечная дилемма между свободой движения капитала и стабильностью финансовой системы. Поскольку свободное движение капитала всегда способствует росту инвестиций, но вызывает масштабные движения, связанные с притоком и оттоком капитала. Это как рассуждения на тему, хорош или плох плавающий курс. Он хорош, потому что позволяет сглаживать колебания внешней конъюнктуры, но, с другой стороны, он эти колебания переносит на участников внутреннего рынка. Мне кажется, не существует универсального решения, в каждом конкретном случае ситуация должна рассматриваться обособленно. Допустим, в 2014–2015 годах произошла девальвация рубля из-за падения цен на нефть и это очень сильно отразилось на состоянии большого количества российских граждан и компаний. Вместе с тем в следующий раз, уже в 2018–2020 годах, плавающий курс позволил избежать резких шоков, когда также наблюдались значительные падения нефтяных цен. 

– А каковы сейчас масштабы долговой нагрузки, по вашим оценкам? Учитывая не только госдолг, но и частный долг, а также масштабы экономики. 

– Сейчас это несопоставимые величины с тем, что было и в 1998-м, и в 2008-м. Есть такая характеристика страны, как чистая инвестиционная позиция. Грубо говоря, это то, сколько весь внешний мир должен агентам внутри страны за вычетом того, сколько эти агенты должны остальному миру. Понятно, что и в 1998-м, и в 2008-м, и в 2014-м она у России была существенной. Причем отрицательной. Я сейчас говорю о значениях без учета резервных активов Центробанка. Но после 2014–2015 годов, когда большинство российских предприятий практически погасили свои внешние долги, она у нас практически нулевая. То есть в целом наша чистая валютная позиция примерно равна золотовалютным резервам. Иными словами, долг остального мира перед Россией примерно равен ее валютным резервам. 

– Насколько это правильно с точки зрения развития экономики? 

– Универсального ответа на этот вопрос нет. Каждая страна в силу своих обстоятельств может проводить ту или иную политику. Те же США проводят политику достаточно большого долга. Как государственного, так и частного. Чистая инвестиционная позиция США огромна, она приближается к минус 10 триллионам долларов. Но при этом если вы посмотрите на другую характеристику – чистый инвестиционный доход, то она у американцев положительная. То есть получается, что на свои активы за границей они получают такой объем доходов, который с лихвой перекрывает расходы, которые идут на выплаты по долгам. 

– А у России? 

– Наоборот. Притом что у нас длинная чистая инвестиционная позиция. То есть нам весь остальной мир должен, у нас чистый инвестиционный доход слегка отрицательный. Кстати, у Китая то же самое, хотя у него длинная позиция еще больше. Это связано с неравномерностью отношений между экономиками стран. Условно говоря, долги одних стран стоят значительно дороже, чем долги других стран, вложения в акции одних стран приносят доходов много больше, чем вложение в акции других, и так далее. Я не хочу вдаваться в детали, из чего состоит чистая инвестиционная позиция, но эта характеристика сегодня во многом определяет отношения между странами. 

– Наличие длинной или короткой инвестиционной позиции страны связано с внутренними проблемами экономики страны? 

– Нет, это политическое решение. Это примерно так же, как иметь или не иметь золотовалютные резервы. Мы прекрасно понимаем, что золотовалютные резервы не являются высокодоходным активом. С другой стороны, они для такой страны, как Россия, крайне необходимы. Потому что США (или Великобритания, или Германия) при прочих равных всегда могут занять на внешних рынках, и у них проблем с этим (по крайней мере в обозримом будущем) не будет. А Россия и по политическим, и по экономическим соображениям может оказаться в ситуации, когда ей просто не дадут в долг. Поэтому она должна иметь такой буфер. 

– Вы сказали, что с 2008 года у нас растет доля госсектора. Насколько с ростом этой доли остаются значимыми рыночные механизмы стимулирования экономики – через регулирование процентных ставок, валютного курса? 

– Их влияние однозначно снизилось и по мере нарастания доли государственного сектора продолжает снижаться. Потому что рыночные механизмы регулирования, такие как ставка, плавающий курс, свободный кредит, хорошо работают в условиях, когда есть большое количество рыночных агентов, которые живут по рыночным правилам и конкурируют. А когда существуют госкорпорации, которые всегда могут обратиться к государству со словами вроде «я не зарабатываю прибыль, но я выполняю важные государственные задачи, поэтому мне нужен капитал», тут рыночный механизм начинает действовать совсем слабо. 

– Что значит «совсем слабо»? Например, сейчас ЦБ снизил ключевую ставку почти на два пункта за три месяца. На кого это влияет? 

– Это влияет на банковскую систему, через нее – на население и малые и средние компании. А крупные компании находятся за пределами этого круга. Они финансирование получают за счет различного рода либо крупных кредитов от госбанков, либо непосредственно от государства, через бюджет и разные фонды. 

– К чему это ведет с точки зрения темпов роста экономики? 

– Темпы роста в экономике – это прежде всего производительность труда и связанная с этим эффективность экономических субъектов. Госкорпорации ставят на первое место не эффективность своего бизнеса, а выполнение некоей важной государственной социально-политической задачи. Вот и ответ. 

– Рост доли госкомпаний в экономике – улица с односторонним движением? Или объективные обстоятельства могут заставить эту машину развернуться? 

– Думаю, вы и без моего ответа прекрасно знаете, что это не вопрос, который находится в сфере экономики. Это вопрос, который находится в сфере политики.




Также в рубрике

  • В Москве со стены центрального офиса Сбербанка на улице Вавилова сняли логотип. По словам источника в финансовой организации, завтра, 24 сентября, в рамках первой онлайн-презентации «СберКонф» будет официально представлен новый.
    Банки23 сентября 2020, 13:05
  • Американский президент Дональд Трамп наконец поставил точку (или все-таки многоточие?) в схватке за перехват контроля над американским сегментом мобильного приложения китайской компании ByteDance — TikTok.
    Мероприятия22 сентября 2020, 15:00
  • Говорят, что считать чужие деньги – это не комильфо. То есть – дурной тон. Впрочем, Forbes лишен подобных предрассудков: издание опубликовало рейтинг ста российских государственных служащих, получивших в 2019 году самый крупный доход.
    Российская экономика22 сентября 2020, 13:42
  • Оплата по коммунальным услугам в России за период «карантинных каникул» в марте ‒ июне в сравнении с началом года сократилась на 31%. Такие расчеты подготовили аналитики компании «Биллинг Онлайн Решения», которая входит в группу Qiwi.
    Российская экономика22 сентября 2020, 11:55
  • Профессионально проведенная аудиторская проверка финансовой отчетности зачастую выявляет резервы, благодаря которым организация может рассчитывать на дополнительную прибыль.
    Мероприятия22 сентября 2020, 11:00